Этот мощный по тем временам линейный корабль под названием «Джулио Чезаре» (или «Юлий Цезарь») начали строить на верфи итальянского города Генуя еще в 1910 году. Предполагалось, что он станет третьим после возводившихся там же линкоров-гигантов — «Леонардо да Винчи» и «Конте ди Кавур». Закончили сооружение линкора довольно быстро — ровно через четыре года. Хорошо вооруженное и быстроходное судно водоизмещением 24 тысячи тонн развивало скорость до 22 узлов в час. У него имелись два трехствольных орудия и три двуствольных, три подводных торпедных аппарата, весь корпус линкора был бронирован.
Но судьба всех трех линкоров оказалась похожей по своей трагичности. «Леонардо да Винчи» еще в 1916 году перевернулся от взрыва, прогремевшего под его корпусом, и затонул в Таранто возле Италии. «Конти ди Кавур» был потоплен в 1940 году английской авиаторпедой. «Джулио Чезаре» был передан в 1949 году советской стороне по соглашению о разделе военно-морского флота Италии, принятому в декабре 1943 года на Тегеранской конференции.
Его передача советской стороне состоялась в албанском порту Влера в феврале 1949 года. Тогда же линкор переименовали в «Новороссийск» и на нем был поднят военно-морской флаг СССР. Это был уже не тот корабль, который сошел ее стапелей генуэзской верфи в 1914 году. Итальянские корабелы еще в 1937 году основательно модернизировали судно: нарастили его переднюю часть, сделали более плавные обводы, и корабль сразу увеличился в длину на 10 метров. Заметно усилился и калибр вооружений.
Особую сложность для советских моряков представляла транспортировка линкора в 1949 году в родной Севастополь. Никакой технической документации на судне не осталось, а все надписи на нем были сделаны на итальянском языке, который никто не знал. При передаче линкора советской стране итальянцы даже через переводчика ничего толком не объяснили. Кроме того, советское командование вполне справедливо опасалось диверсии со стороны бывших противников в войне.
Несколько дней было потрачено на то, чтобы обследовать все уголки линкора. Проверялись даже баки, в которых хранилось топливо. Особое подозрение вызывал наращенный нос корабля. Всюду были заметны сварные швы. Не заложили ли итальянцы туда взрывчатку? Но проникнуть через бронированную новую обшивку и все проверить было невозможно: корабль потерял бы тогда свою плавучесть.
Столь тщательные меры обследования «Новороссийска» то время были вполне обоснованы. А в том, что диверсия возможна, тогда никто не сомневался: все помнили о судьбе его предшественников и с большим подозрением относились «подарку данайцев». Кроме того, стало известно, что бывшие боевые пловцы из спецподразделения князя Боргезе поклялись, что итальянский флагман будет взорван.
Однако ничего подозрительного обнаружить не удалось, и была дана команда сниматься с якоря. Развив в пути скорость до 16 узлов, корабль своим ходом на всех парах благополучно добрался до Севастополя.
Начиная с 1949 года, линкор служил, собственно, демонстрационным целям военного устрашения. Судно выходило в море, чтобы показать вооруженным силам НАТО (в частности, Турции и Италии) свою боеготовность, оно участвовало во многих учебных маневрах и операциях. Его восемь раз ремонтировали и тоже модернизировали, правда, на советский лад: содрали всю краску подводной части, которая способствовала лучшему скольжению корабля, заменив ее на традиционный сурик, отчего «Новороссийск» сразу погрузнел и потерял свою первоначальную скорость. Проведенное очередное обследование корпуса судна и его машин в 1955 году показало, что, хотя износ составляет 15 процентов, линкор послужит еще, как минимум, лет десять.
Когда утром 5 марта у себя на даче в Кунцево умер вождь советского народа и мирового пролетариата Иосиф Сталин, вся страна застыла в ожидании. Что теперь будет? Кто заменит гения? Это с одной стороны. А с другой — предстояло готовить такие похороны, какие не устраивались еще ни одному политическому деятелю в мире.
На четыре дня в Советском Союзе был объявлен всенародный государственный траур. По сути все ведомства, министерства, управления, заводы, фабрики в эти дни перестали работать. Все ждали главного дня — похорон, назначенных на девятое марта. Три дня подряд живая многокилометровая человеческая река, извиваясь по улицам Москвы, направлялась к Пушкинской улице (ныне Большая Дмитровка) и по ней к Колонному залу Дома Союзов. Там на возвышении, весь в цветах был установлен гроб с телом покойного. Среди желавших проститься с вождем было много приезжих, но первыми через специальный вход пропускали, естественно, иностранные делегации. Простые москвичи и прибывшие на прощание жители других городов Союза — все становились в огромную очередь. Из семи миллионов жителей советской столицы, как минимум, два миллиона человек желали воочию посмотреть на усопшего вождя.
На исторические похороны из Грузии приехали специальные плакальщицы. Говорили, что их было несколько тысяч — женщин, одетых во все черное. В погребальный день они должны были идти за траурной процессией и плакать навзрыд, как можно громче. Плач их должен был транслироваться по радио. По нему уже четыре дня передавали только трагические музыкальные произведения. Настроение у советских людей в эти дни было подавленным. У многих отмечались сердечные приступы, недомогания, истощения нервной системы. Рост смертности среди населения заметно увеличился, хотя его никто толком не фиксировал.
Все стремились попасть в Колонный зал Дома Союзов, чтобы хоть одним глазком посмотреть на человека, который уже при жизни стал памятником. Город как будто обезлюдел. И если на Пушкинской улице и в близлежащих переулках еще удавалось поддерживать порядок, то в более отдаленных местах из-за многотысячного скопления людей образовывались давки. И вырваться на свободу из такого удушливого столпотворения было просто невозможно: всюду стояли войска и грузовики. Оцепление не давало толпе разойтись. И только с одной стороны улицы были свободны, именно оттуда, откуда напирала толпа. Все хотели обязательно влиться в живую человеческую реку и попасть на Пушкинскую улицу. Никто не знал, как подойти. Вот и тыкались люди по разным улицам и выходили на военных.
Информации не было никакой, одни только слухи. Согласно слухам, на Пушкинскую улицу можно было пройти со стороны Трубной площади. Вот туда и направился основной людской поток. Но не всем удалось добраться до нее. Многие умерли далеко на подступах. Сколько было погибших? Сотни, тысячи? Скорее всего мы об этом уже никогда не узнаем. По свидетельствам очевидцев, все раздавленные тела складывали на грузовики и вывозили за город, где всех закапывали в одну общую могилу. Но самое страшное заключалось в том, что среди раздавленных были такие, которые приходили в себя, просили помощи. Их можно было еще спасти. Но скорая медицинская помощь практически не работала — в те траурные дни по центральным улицам запрещалось ездить. Раненые никого не интересовали. Их участь была решена. Ничто не должно было отвлекать от похорон Сталина.
Вот что писал о тех днях в своем произведении «Триумф и трагедия» Дмитрий Волкогонов: «Усопший вождь остался верен себе: и мертвый он не мог допустить, чтобы жертвенник был пуст. Скопление народа было столь велико, что в нескольких местах на улицах Москвы возникали ужасные давки, унесшие немало человеческих жизней». Это очень скупо. Чрезвычайно. Почти ничего. На многих улицах разыгрывались настоящие трагедии. Давка была такой сильной, что людей просто вжимали в стены домов.